НАТАЛЬЯ СОЛЖЕНИЦЫНА: «АРХИПЕЛАГ ГУЛАГ» ПРОЖИГАЕТ СЕРДЦЕ»

В числе главных событий Московской книжной ярмарки были «круглый стол» «ХХ век в творчестве Солженицына» и выставка, посвященная писателю. 222 книги на 30 языках мира, вышедшие в 70 издательствах. Огромные фотографии — как «раскадровка» жизни: от детства до последних лет. Пристальный взгляд не отпускает. Солженицын — писатель, политический мыслитель, одна из крупнейших личностей в российской истории ХХ века — по-прежнему вызывает чувства противоположные: от раздраженного неприятия до благодарного восхищения. Но и критиков своих, и последователей он равно заставляет тревожиться о судьбе России и думать о смысле жизни. Непрерывная очередь: Наталья Дмитриевна подписывает книги мужа. Слова утешения и благодарности. Вопросы, просьбы, предложения: в школьной библиотеке не хватает солженицынских книг; молодой поляк написал исследование исторических взглядов Солженицына; мама тяжело больна, книги Александра Исаевича — ее опора… Эксклюзивное интервью Натальи Солженицыной обозревателю «Известий» Наталье Игруновой.

вопрос: Александр Исаевич когда-нибудь приезжал на книжную ярмарку?

ответ: Нет. Никогда.

в: Не интересовало?

о: (улыбаясь) Он просто не мог вынести такое.

в: Он знал о том, что будет такая выставка, видел эти замечательные фотографии?

о: Эта выставка планировалась заранее и была связана с 90-летием Александра Исаевича. Он знал о «мероприятиях», которые готовились к юбилею, и, надо сказать, его это очень угнетало: он вообще не любил всякой пышности и юбилеев в частности.

в: Но ведь он был публичным человеком?

о: Он, конечно, был публичным человеком уже потому, что все, что он писал, — писал для людей. Он легко владел аудиторией в три тысячи, в пять тысяч, если его интересовало то, ради чего люди собрались. Но если под публичностью понимать желание, как теперь говорят, потусоваться, — то он, безусловно, человек непубличный, антитусовочный. Даже в домашнем кругу он не любил долгого застолья. Любил вкусно поесть, но не терпел затянутых разговоров, холостого «прокрута». Больше всего он ценил разговор вдвоем либо уж втроем. А если собирались вчетвером — он замолкал.

Он был, конечно, публичный человек, но не любил суету.

в: А постоянные собеседники у него были? Кроме вас, конечно.

о: Разумеется. В разные отрезки жизни разные были собеседники. В последние годы среди постоянных собеседников были и наши сыновья, выросшие в серьезных интеллектуалов и друзей, которые читали все, что выходило из-под пера отца.

в: Они принимают его книги?

о: Конечно, принимают. Но чувствуют себя совершенно свободными высказывать любые замечания и до, и после публикации. Последние лет двадцать отец уже и советовался с ними.

в: Он прислушивался к мнению других? Был способен поменять точку зрения?

о: В любом разговоре весь интерес для него и состоял в том, чтобы услышать другое мнение. Он был абсолютно прислушлив к другому. Мы много спорили, и если мои — или чьи-то — аргументы были убедительны, он с готовностью свое мнение менял. Он был очень открытый человек.

в: В последние годы оставались друзья, люди, с которыми ему хотелось встречаться?

о: За последние годы мы проводили нескольких близких друзей. Ушли и многие из тех, с кем он учился, с кем воевал. Да немало друзей, с которыми он был близок, умерли прежде, чем мы вернулись. Для нас это оказалось возвращением в новую страну. Но мы приобрели здесь и новых друзей, с которыми постоянно общались до самого конца Александра Исаевича. Знаете, всегда ведь был избыток людей, которые хотели встретиться с ним, по сравнению с тем, с кем он сам хотел и мог встретиться. Но со всеми, с кем хотел, — встречался и разговаривал. Обмен мнениями не прекращался. Много писем писал. Когда ему стало трудно писать, отвечал на письма по телефону. Вообще у него колоссальное эпистолярное наследие. Десятки тысяч писем.

в: А о чем ему писали в последние годы, после возвращения в Россию?

о: Сразу по нашем возвращении были невероятные потоки писем — коробки, ящики. В основном письма были отчаянные — от состояния материального, состояния нравственного, от того, что разорвано культурное пространство: вот раньше учителя могли ездить летом в Москву, привозить сюда детей на экскурсии, а когда мы вернулись — в 94-м году — это было уже совершенно невозможно. И ему писали, как народному заступнику, считая, что вот он приехал в Москву — и все сможет поменять. Он-то понимал, что не сможет, что не допустит его никто до каких-то серьезных публичных выступлений. Он еще в 93-м году, накануне нашего возвращения, не сомневался, что микрофон у него отключат. Что и случилось очень скоро. Но потом поток писем упал — когда резко повысились цены на марки и конверты.

А в последние годы поток писем снова возрос. Я это связываю с тем, что значительно выросло число выпущенных книг. Издательства ежегодно возобновляют договоры — значит, книги Солженицына расходятся. Мы ведь теперь живем в рыночной экономике, издают лишь то, что продается.

в: К вам сегодня подходила учительница литературы, которую волнует, нужно ли изучать Солженицына в школе — не только «Матрёнин двор» или «Ивана Денисовича», но и «Архипелаг ГУЛАГ».

о: «ГУЛАГ», я думаю, школьникам трудно целиком прочитать. На Западе — в Америке, в Германии, Италии, Испании — есть издание в одном томе. Это не вырезанные филейные кусочки, а связное сгущенное повествование. Я уже начала делать такой том на русском. Читать Солженицына в школе, я считаю, очень нужно, и не ради его самого, конечно. Там заложены ценности, которые сегодня не то что затоптаны… но считается, что они не обязательны. Якобы можно без них обойтись. На самом деле — нельзя. Без них не прожить достойной жизни. И еще потому читать надо в школе, что только большое искусство способно учить.

До «ГУЛАГа» на Западе уже опубликованы были книги сорока реальных его свидетелей: Солоневича, Кравченко, людей, бежавших с Соловков, многих других. Потрясающие истории. И никакого впечатления. Потому что дело не в новизне информации, не в сенсации, а в том, что «ГУЛАГ» — это великая литература, она прожигает сердце.

в: Александр Исаевич сформировался и как человек, и как писатель, когда роль писателя у нас была невероятно велика. Такая, в общем, мессианская роль. В постперестроечные годы, когда эта роль стала меняться, голос уходил в пустоту — это его затронуло, волновало? В случае Солженицына — еще и из-за политики властей, которые, отсекая от СМИ, хотели ограничить его влияние, возможность прямого высказывания, далеко не всегда совпадающего с «генеральной линией».

о: Почти всегда не совпадающего. Его тревожило и задевало не то, что касалось его лично, а то, что в эти последние 15-20 лет произошел сбой нравственных ориентиров. За свою писательскую судьбу он никогда не волновался. Он считал, что число читающих людей может быть и небольшим… Если вспомнить — сколько в царской России читающего народа было?.. Но этого оказалось достаточно, чтобы возникла закваска, родилась великая культура.

Его волновало общее состояние народа. Он считал — и говорил, писал об этом, — что решающее значение имеет нравственное здоровье. Без истории, памяти о корнях, без нравственных опор народ растворится. А претендующих на наши территории много.

в: Его заботило то, каким он останется в памяти людей? Чужих людей и собственных детей, внуков? Как его будут помнить?

о: По-моему, специально это его не заботило. Он ценил интерес к своим книгам, но мало ценил интерес к себе. А близкие… Как его буду помнить я — он представлял. И как запомнят сыновья — тоже… Последнее время к нему часто приходили внуки, и, общаясь с ними, он, может быть, думал о том, запомнят ли они его. Иногда даже говорил им что-то подобное — вот, вспоминайте, как мы делали то-то и то-то. Он с ними занимался, математике учил немножко. Особенно приезжего внука — Дмитрия Игнатьевича.

в: А дневник Александр Исаевич вел?

о: Нет, он не вел дневника в обычном смысле — поденных записей, как правило, не делал. Кроме путевых заметок. Но у него есть уникальный «Дневник Р-17″, дневник романа о революции 17-го года. Он вел его при работе над «Красным Колесом» больше 25 лет. Это дневник-собеседник. Как раз у вас в «Известиях» печатался отрывок из него лет пять назад. «Дневник» будет напечатан в будущем году в издательстве «Время», в Собрании сочинений, и, я думаю, вызовет интерес, потому что это вообще не-бывший жанр, как-то не вспоминается подобная книга ни в одной из литератур.

в: А из чего состоит архив Солженицына?

о: Архива я еще даже не касалась. Он не структурирован и не обработан. Это дело не близкого будущего. В его архиве помимо оконченных, но еще не напечатанных произведений есть произведения неоконченные, много набросков и вариантов. Как я уже говорила, колоссального размера эпистолярный архив. И кроме того — огромное количество книг и журналов, которые размечены им при чтении. Он делал много пометок.

в: Он был книжник?

о: Нет. Книжница я, он это очень порицал и называл меня «книжная стяжательница».

в: А литературные пристрастия? В свое время у него ведь был целый цикл очерков, посвященных писателям.

о: Михаила Булгакова очень любил — из современных. А вообще из русских писателей абсолютно любимым его писателем был Пушкин. Он сравнительно недавно его перечитывал и даже написал заметку, она тоже войдет в «Литературную коллекцию».

в: Не вспомните: последние книги, которые он читал, — какие?

о: Недавно читал книгу Алексея Варламова о Михаиле Булгакове. Исследование профессора Ивана Беляева о выборном начале на Руси, и за сто лет не утерявшее интереса и значительности. Всегда одновременно читал несколько книг. Следил за толстыми журналами внимательно. Он вообще был «толстожурналец», любил журнальное чтение. Последнее время страдал из-за того, что ему казалось — ну как казалось? так и есть, — что качество журнальных публикаций упало. Очень досадовал, даже отказывался от журналов: пусто. Но он хотел бы видеть их не пустыми, он очень любил эту форму. Любил даже, как пахнет эта бумага.

в: Вы сказали на открытии выставки — так процитировали агентства: «Он мечтал, чтобы его книги читали повсюду».

о: Он мечтал, чтобы его книги читали в провинции, по всей стране.

в: Знаете, я потом сама над собой посмеялась: я оторопела от слова «мечтал». Цель — ясное дело. Но мечты?.. Настолько неожиданно это вдруг прозвучало применительно к Солженицыну.

о: Почему же?.. Были вещи, которых он очень хотел. Но быстро они были недостижимы. Наверное, это и называется мечтой — то, чего быстро невозможно достичь. В частности, он очень любил это Собрание сочинений и очень хотел, чтобы при его жизни вышли в нем тома «Красного Колеса». Совсем немножко времени не хватило. Но он успел порадоваться двум последним томам с окончанием «Марта Семнадцатого», и мы с ним вместе успели поработать над первым томом «Апреля». И не успели — над вторым.

в: Сейчас в ходу такая формула: успешный человек. Оценка по «внешним признакам». О Солженицыне можно сказать и так — он безусловно достиг успеха в своем деле. Но, наверно, все-таки важнее другое — то, что сейчас в разговорах о крупных личностях отодвигается, не берется в расчет: он был состоявшийся человек. А как, на ваш взгляд, он сам считал: жизнь состоялась?

о: Несомненно состоялась. Он бы никогда себя не назвал «успешным» человеком. Но что жизнь состоялась — несомненно. У него был страх в течение многих лет — и мы жили под давлением этого страха: он боялся не успеть написать «Красное Колесо». Его невозможно было написать по плану. Он всегда составлял графики работы — и долгосрочные, и близкие. «Красное Колесо» ломало все графики, отставало по времени, разрасталось по объему. По начальному замыслу каждый «узел» представлялся гораздо короче. Но он стремился дойти до сути — и отступал назад, в историю. И его все время угнетало чувство: могу не успеть. Это стало ослабевать в середине 80-х. Тогда он и начал «Литературную коллекцию», о которой мы говорили, потому что появился вечерний досуг, он смог читать нечто, не относившееся к завтрашней работе.

Да, до этого он, может быть, и не считал, что жизнь состоялась, потому что все достигнутое — и «Круг», и рассказы, и «Архипелаг», — все это было только «по пути», это нужно было сделать из честности по отношению к той жизни, которую он прожил, и к тем людям, которые рядом с ним в этой жизни были — и на войне, и в лагере, всюду. Но это нужно было сделать, чтобы отодвинуть и дальше продвигаться к «Красному Колесу» — это была задача всей его жизни с восемнадцати лет. И пока он его не написал, наверное, было чувство, что он еще не выполнил своего назначения.

в: А что для него это означало?

о: Ну, назначение у каждого свое. А вот какова цель жизни человека на земле? и его собственной жизни тоже? Он пытался нащупать ответ, верный для всех. Мы рождаемся, живем, умираем — есть у этого пути какая-то цель? Человек при рождении получает определенные дары (или не-дары), каждый — свои, разные. Свойства характера, таланты, способности. Потом жизнь его воспитывает, меняет. Так вот, с того момента, как человек становится сознательным, а не просто милым чадом своих родителей, цель человека — уйти из мира лучшим, чем в него пришел, то есть приумножив, превзойдя то, чего мог достичь со своими начальными дарами. По сути — то же евангельское «не зарыть талант в землю». И в этом смысле он мог считать себя состоявшимся человеком.

Наталья Игрунова / «Известия», 08.09.2008